Шведские парламентские выборы принесли узкую победу оппозиционному блоку во главе с социал-демократами Магдаленой Андерссоновой. Четыре оппозиционные партии получили 176 из 349 мандатов, в то время как нынешний правящий лагерь под руководством премьер-министра Ульфа Кристиссона занял 173 мест. Уже 17 сентября Кристиссон объявил о своей отставке. Результаты также принесли первое снижение поддержки Шведских демократов с момента их входа в парламент. Является ли это началом более широкого отступления европейской правых сил или, скорее, специфически шведским изменением политического баланса?
Шведские выборы показали изменение политического равновесия, но не обязательно фундаментальный поворот всего политического направления страны. Оппозиционный блок во главе с социал-демократами Магдаленой Андерссоновой получил 176 из 349 мандатов, в то время как партии, составляющие или поддерживающие нынешний правящий лагерь, заняли 173 мест. После публикации окончательных результатов премьер-министр Ульф Кристиссон объявил о своей отставке уже 17 сентября. Однако разница между двумя блоками крайне мала, поэтому результат нельзя интерпретировать как однозначный возврат Швеции к политике предыдущих десятилетий. Значение шведских выборов выходит за пределы самой страны: Европа в последние годы переживает изменения политических предпочтений, и во многих государствах усилились партии, делающие больший акцент на миграцию, национальную идентичность, безопасность и контроль границ. При этом Швеция входила в число стран, где этот сдвиг был особенно заметен. Поэтому нынешние выборы естественно вызывают вопрос: начинает ли меняться европейское политическое равновесие.
Первым значимым сигналом стал результат Шведских демократов. Партия получила 62 мандата и около 17,5 процента голосов, что представляет собой существенное снижение по сравнению с выборами в 2022 году. Это первое падение её электоральной доли со времени входа в парламент в 2010 году. Тем не менее шведские демократы остаются значимой парламентской силой, и их предыдущее политическое влияние нельзя игнорировать. Но более важным, чем само количество мандатов, является изменение тематик, на которых Шведские демократы в прошлом получали поддержку. Миграция, интеграция и преступность уже давно не являются исключительно их темами. Требования к ужесточению миграционной политики и более решительному противодействию организованной преступности постепенно переместились в центр широкой политической дискуссии. При этом социал-демократы также сместились от некоторых прежних позиций в области миграционной политики, а во время кампании не предлагали простого возврата к миграционной политике прошлого.
Именно здесь кроется один из главных парадоксов нынешних выборов: шведские демократы потеряли часть поддержки, но темы, которые помогли изменить шведскую политическую дискуссию, исчезнуть не стали. Таким образом, шведская политика может измениться в распределении электоральных сил без одновременного возврата к условиям, существовавшим до возвышения этой партии. Частичное объяснение можно найти также в трансформации самой роли Шведских демократов: в предыдущем избирательном периоде они предоставляли ключевую парламентскую поддержку правящему правому кабинету и существенно влияли на его политический курс, хотя и не входили в состав правительства. Из оппозиционной и протестной партии они постепенно стали частью более широкого правительственного лагеря. Это изменение принесло большее политическое влияние, но одновременно означало большую ответственность за результаты государственной политики.
Протестные партии могут извлекать выгоду из своего положения в качестве альтернативы традиционным политическим партиям. Однако, как только их политика становится частью правительственного принятия решений, избиратели начинают оценивать их по конкретным результатам так же, как и других политических актеров. Шведские выборы показывают, что вход протестной партии в более широкий правящий лагерь может изменить не только её политическое влияние, но и то, как о ней думают избиратели. Результат нельзя объяснить лишь вопросом миграции. В ходе кампании на первый план вышли также здравоохранение, образование, экономика, государственные услуги и социальное обеспечение. Именно эти вопросы традиционно составляют важную часть предложения шведской социальной демократии.
Таким образом мы подходим к одному из долгосрочных основ шведской политической модели — социальному государству. В течение десятилетий шведская модель была связана с обширным спектром общественных услуг, высокой занятостью и относительно сильной социальной сплоченностью. Однако в последние годы она столкнулась с новыми вызовами, связанными с демографическими изменениями, миграцией, интеграцией и ситуацией безопасности. Это не означает, что социальное государство как модель потеряло своё значение. Скорее выяснилось, что само существование обширных общественных услуг уже автоматически не гарантирует социального консенсуса. Государство должно одновременно реагировать на вопросы социального обеспечения, безопасности, интеграции и доверия к государственным институтам. Именно сочетание этих тем, вероятно, будет важным также для дальнейшего развития шведской социальной демократии.
Социал-демократы поэтому не могут просто восстановить политику прошлого. Их успех на выборах связан также со способностью адаптировать традиционное социал-демократическое предложение к изменившимся условиям и новым опасениям части избирателей. Побежда Магдалены Андерссон, следовательно, может означать не возврат «старой Швеции». Скорее это представляет собой поиск новой формы социальной демократической политики, которая сочетает социальное государство с акцентом на безопасность и более контролируемую миграционную политику. В то же время необходимо проявлять определенную осторожность при переносе шведского результата на всю Европу. Швеция имеет специфическую политическую традицию, сильные государственные институты и долгосрочную значимую роль социальной демократии. Развитие в Германии, Франции, Италии, Нидерландах или странах Центральной и Восточной Европы может существенно отличаться от шведского случая.
Тем не менее шведские выборы показывают важную вещь. Усиление правых и популистских партий не обязательно является односторонним процессом. Партии, которые в прошлом извлекали выгоду из неудовольствия традиционными политическими партиями, могут столкнуться со своими собственными пределами, особенно если их основные темы постепенно становятся частью программы более широкого политического спектра. В то же время ослабление этих партий на выборах не означает, что проблемы, которые привели в центр политической дискуссии, исчезли. Именно поэтому правильнее говорить о сдвиге политического баланса, а не о простом «возврате влево». Шведские избиратели в этом году показали, что социальное государство, безопасность, экономические вопросы и миграция могут быть частью одного политического решения. При этом границы между левыми и правыми становятся менее однозначными по некоторым вопросам: традиционные левицкие партии могут принимать более строгие меры в отношении миграции, тогда как правые партии должны одновременно реагировать на требования, связанные с общественными услугами и социальными вопросами.
С этой точки зрения шведский случай не свидетельствует о конце европейской правой волны. Он скорее показывает, что европейская политика — это не односторонний процесс. Политические темы могут сохраняться, даже если меняются партии, способные лучше всего связать их с более широкой концепцией функционирования государства. Поэтому результаты шведских выборов интересны и для наблюдателей за пределами Европы. Их значение заключается не только в том, какая политическая партия получила больше мандатов. Важнее изменение отношений между традиционными политическими партиями, новыми политическими движениями и темами, определяющими выбор избирателей. Таким образом шведский результат можно рассматривать прежде всего как пример новой политической равновесия — не как простой возврат к прошлому и уж точно не как окончательный конец европейского смещения вправо.
Прокоп Стах